Но с этого и начались все трудности. - Экспедитор требовал 30.000 долларов за транспорт и хранение и без уплаты этих денег отказывался выдать мой камень. Покупателю же, для настоящей оценки, нужно было предъявить камень в чистом виде. Чистосердечно рассказать все экспедитору было невозможно: он мог присвоить себе мое сокровище - по общему правилу, экспедиционные контторы приобретают право собственности на товары, пролежавшие свыше десяти лет без оплаты. Словом, было ясно, что мне следует обосноваться надолго в Берлине, иначе нельзя было довести до конца это большое и трудное дело. Сделаться невозвращенцем и отрезать себе все пути в Россию? Но, вы понимаете, у меня и в России спрятаны некоторые очень ценные камни; они тоже были замазаны и перемешаны с ничего не стоющим булыжником, и никто, кроме меня, не мог бы разобраться в этом очень ценном имуществе. Поэтому я решил поступить следующим образом: в Берлине я объявил себя больным, раздобыл свидетельства берлинских врачей и переслал их в Москву. При содействии некоторых друзей, из которых кое-кто был даже в ГПУ, я получил разрешение остаться на некоторое время за границей. Ко мне приехала также и моя семья из России. Так как мы были без средств, то я раза два в неделю отправлялся на склад конторыp> «Герхард и Гей», отпиливал кусочки от моего камня, продавал их, и этим жил. - Время шло, а развязаться с камнем так и не удавалось. Я боялся говорить об этом даже со своими друзьями, и вот я приехал теперь в Париж к А-скому, чтобы посоветоваться. Для урегулирования дела необходимо уплатить конторе 30.000 долларов. Закончив свой рассказ, наш сибиряк обратился ко мне с просьбой раздобыть в Париже эту сумму денег: по его словам, я был единственным человеком, которому он мог довериться. Это посещение совпало по времени с исчезновением генерала Кутепова; похищение это было, по мнению некоторых, делом рук ГПУ и указывало на большую активность тайных агентов Москвы за границей.