Август великий со мною в дружбе. Пусть затевает он новые войны, Пока он воюет, живу я спокойно. Он избавляет меня от забот: Сражается Рим, Палестина цветет. Пусть Рим разорил Палестину вконец, Но что об этом сказал мудрец? Что черные дни для владык настанут, И что последние первыми станут. А для меня только мир и свят. Люблю народ. Но не всех подряд. Из тех, кто в моей стране проживает, Утром пашет, кует, копает, По вечерам набивает живот, На скрипке пиликает, песни поет, — Из всех евреев, греков и прочих Евреев люблю я не то чтобы очень. Заскоки бывают у всех буквально. Это нормально. Еврей ли араб — никакого отличья, Разве что мания величья. Евреи властям не дают покоя — Права качают и все такое, Верят, что царь их какой-то придет И сразу избавит от Рима народ. Я крови не жажду, я им благодетель, Подчас нелегко мне, Юпитер свидетель, Но ежели кто возомнит, что он Призван главой быть еврейских племен, Того повергну я в прах без пощады. Вообще-то всех их казнить бы надо: Сельских старост и грамотеев, Маккавеев и асмонеев, Смерть вам, Гирканы и Аристоболы, Иерусалимской исчадья школы, Дядья мои и мои кузены — Сабля моя не простит измены. Всех изрублю, поштучно и оптом. Я уж научен горьким опытом. Кстати: казнил с удовольствием тещу, Да и жену казнить было проще. Все — в интересах дела, поверьте, Кто Ироду враг — повинен смерти. (Вскрывает письмо.) Письмо от двадцатого декабря.