Подушкина. Супруг мой, Никодим Иванович, был человек легкого веса. По купеческой, то есть по отцовской, линии не пошел... Любил лошадей, стал жокеем. (Указывая на один из портретов.) Вот он после выигрыша с кобылкой Мерседес.

Геннадий. Мерседес — теперь автомашина.

Подушкина. Известно, с прибавкой «бенц»... Тогда же была кобылка, без прибавки. (Указывая на шкаф). В этом помещении Никодим Иванович однажды проспал восемнадцать часов! Искали-искали... Пока от нафталина чихать не начал...

Геннадий. Что же он в шкаф-то?

Подушкина. Не то мои именины были, не то Марицы...

Геннадий. Марица — ваша родственница?

Подушкина. Кобылка, белая в яблоках... Другой раз в комоде заснул. Да как устроился! Завернулся в пододеяльник. Ящик задвинул. Искали-искали...

Геннадий. Нашли?

Подушкина. Пригрезилось ему, что захоронили, — он и заплакал. Представляете состояние? Человек плачет, а мы найти не можем! Определили: рыдающие звуки идут из комода! Открыли — там! Вот это мебель! В ней, если что, и жить можно.

Геннадий. Надеюсь, вы ее сдавать в качестве жилья не собираетесь?

Подушкина. Веселый ты юноша, а себя не жалеешь. Весна, соловьи поют, девушки в легких платьях ходят...

Геннадий. Все в свое время, Феофилата Понтиевна.

Подушкина. Не откладывай прелести жизненные. Сегодня не знаешь, что будет с тобой завтра. Я Никодиму говорила: «Сократи порции...» Он: «Да, да». А однажды так, извиняюсь, нажрался — полез к Сильве целоваться.

Геннадий. Сильва — кобылка?

Подушкина. Карая, не признала, насмерть зашибла! Скончался Никодим Иваныч, не охнув. А мебель стоит...

Геннадий. Спать здесь хорошо.