Все более, все глубже познаю

Великую, божественную душу.

Ты смертный ли? Ужель наш грешный мир

Мог породить такого совершенства

И святости высокий образец?

Натан.

Поверь, мой сын: тернистый путь страданий

И я свершал; он и меня язвил;

Но зажили кровавые те раны.

Ах, был и я когда-то молодым!

Томилась грудь могучей жаждой счастья,

Избытком сил и сладостных надежд…

Но в эти дни стремился я к блаженству

Лишь для себя; и потому оно

Обманчиво и мимолетно было.

Всю молодость науке посвятить

Сперва желал я в пылком увлеченьи;

И так мечтал: познанье явит мне

Все тайное, все чудное природы.

В святилище заветное вступив,

Там истину я узрю без покровов

В сиянии божественных лучей.

Над книгами стал проводить я ночи,

И блеск зари нередко на листах

Иссохшего пергамента встречался

С бледнеющим лучом моей лампады.

Но скоро жизнь неистовым потоком

В безмолвную обитель ворвалась,

Чтоб мой приют нежданно переполнить

И звуками, и светом, и весной.

Я полюбил… Клянусь, была достойна

Красавица безумнейшей любви.

Лишь ослепил впервые дивный образ

Мой жадный взор, — я позабыл про все,

Я позабыл торжественный обет свой

Над грудой книг иссохнуть, не видав

Ни ясных звезд, ни голубого неба.

О милые, приветные черты,

Вы до сих пор передо мною живы;

Бессмертными вас создала любовь.

Но ныне вы задумчиво-печальны

Витаете в тумане предо мной,

Тогда же вас цветущими я видел

И полными небесного огня.

Как пламенно лобзал я их в то время,

Как тяжело их было потерять!