Очнулся Василий от тишины, столь непривычной за эти страшные дни и ночи. Насколько хватило сил, поползал в окрестностях, но никого в живых не нашёл и, сориентировавшись кое-как, отправился на восток: где полз, где шёл, пока сил доставало, не помнил - где спал, кто кусок хлеба давал ему, измученному и изголодавшему. Сколько времени добирался, не помнил он и после войны, но добрался-таки до своих, выжил. После госпиталя, где подлечился и отлежался Василий, служил он в разных частях, дойдя до Варшавы, где был тяжело ранен и контужен. Полгода провалялся ещё в госпитале и подчистую был из армии списан: правая нога его хотя и осталась цела, но в колене не сгибалась, а после контузии Василий хуже стал слышать и заикался сильно. А как вернулся в родную-то деревню да посмотрел на осиротевшие избы, где что ни двор, то с похоронкой, так заплакало его сердце навзрыд. Землю пахали на бабах, бабы косили, бабы сеяли. На всю деревню два мужика и осталось: один хромой заика, а другой и без работы беспрестанно кашлял и харкал кровью из простуженных легких. Так-то вот и начал Василий Иванович, для которого годы военного лихолетья да послевоенной разрухи стали чистилищем, председательствовать: и командовал, и сам пахал да строил. Василий с Пашей со свадьбой тянуть не стали, а и свадьба об это страшное время - не свадьба, а слезы одни: обезлюдела совсем деревня. Долгонько у них детей не было, а только в 47 году сподобилась Прасковья родить мальчонку, назвали родители его Сергеем. Так-то вот люди в деревне и жили: работали от зари до зари, рожали, вытянули деревню из этакой нищеты; всё появилось вновь, сытость появилась и богатство, никакая, видать, война, никакое лихолетье или беда не сломит русских баб да мужиков.