Я ровным счетом ничего не имел против ее жиров. А она делала из них целую историю, уверенная, что я просто не решаюсь сказать ей правду в глаза, но она ошибалась.

– О'кей. Она была худая. Допустим. Да, она была гибкая. Дальше?

– Минимум честности. Больше мне ничего от тебя не надо.

– Я что, скрывал от тебя что-нибудь?

Даже не пытался. Ничего подобного мне и в голову не приходило! Да не засматривался я на эту девушку! Не смотрел я на нее ни секунды! Кто я был тогда? Человек, прикованный к больничной койке, изнывавший от скуки. Я не сделал решительно ничего плохого. Для многих, в том числе и для святош, это даже не считалось бы сексуальными отношениями. Мне едва исполнилось сорок. Нет, сорока мне тогда еще не исполнилось. Восемь месяцев оставалось. Восемь месяцев до начала обратного отсчета, до того как перевалить на темную сторону холма, если, конечно, люди не врут.

– Нет, ты мне ответь! Я скрывал от тебя что-нибудь?

С этой стороны ей меня упрекнуть было не в чем.

Эта девушка, Дженнифер, к тому же не давала мне умереть от жажды. Вообще, эта больница была просто скопищем придурков. А она приносила мне эти чудесные «мерзавчики», пряча их под одеждой… совсем крохотные, но без них я бы спятил. Бедняга… Завидев ее в окно, я махал ей рукой. Каждый божий день по утрам, засовывая пустые бутылки в горшки с геранью, я смотрел, как она бежит к парку. Да, она была стройная. И тоненькая как тростинка.

– Эта поблядушка, – сказала Мэри-Джо, – вот, значит, какие тебе нравятся?…

Теперь мы ехали на малой скорости вдоль берега реки, где на поверхности змеились длинные многоцветные полосы, плыли клочья беловатой пены и кораблики с яркими огнями, и на борту у них кто-то пил коктейли из хрустальных бокалов. Иногда в свете фар какая-нибудь темная фигура быстро перебегала дорогу и перемахивала через парапет, к берегу. Как будто мы в Цюрихе, да еще во времена, когда там в парке Леттен собирались наркоманы со всего света. Мне стало как-то не по себе.