БЕЛАН. Что такое?

МИХЕЙЧИК. Я совсем выпустил из виду. Тебе они боятся говорить, а меня допекают. В общем, я неделю назад пообещал, что ты выступишь перед ними, все объяснишь, и элементарно забыл.

БЕЛАН. Ты же знаешь, что я никогда не оправдываюсь.

МИХЕЙЧИК. Но перед судом ты оправдываешься и еще как.

БЕЛАН. Суд — это машина, а коллектив — это инструмент. Мой инстру-мент. Как мне потом с ними работать, если я перед ними начну оправдываться.

МИХЕЙЧИК. Ну представь, что это твоя очередная телеигра. Ну, Ир.

ИРИНА. Народ действительно кипит. Я знаю. Не нужна нам никакая революция, ни февральская, ни октябрьская. Тая!

ТАЯ. Я тебя тоже прошу. Ну что тебе стоит?

БЕЛАН. Ладно. Только к ним я не пойду. Давай микрофон сюда.

МИХЕЙЧИК. Сейчас.

Выходит и возвращается с микрофоном на длинном проводе.

БЕЛАН. Значит вы хотите, чтобы я извинился? (Берет микрофон.) Мои дорогие сокамерники по телестудии! Многих из вас я очень часто называл телепузиками и поколением компьютерных олигофренов, а также поклонниками Джеки Чана и рекламными отморозками. Будучи истинным язычником, я тем самым всегда приносил и приношу жертву своим древним языческим богам: чур меня, спаси от таких коллег и сподвижников, которых можно назвать такими словами. В этом же зале, в котором вы сейчас сидите, я устраивал для вас лучшие кинопросмотры, приглашал самых интересных людей, которые только забредали в наш город. Я хотел, я желал, я жаждал, чтобы все вы не были жалкими обывателями, а хоть на сантиметр стали крылатыми людьми, чтобы ваша работа для вас стала действительно творчеством, чтобы то, что делаете вы, не мог никто не повторить, ни превзойти. Быть может, я не прав, желая всего этого, и тогда мне действительно нет прощения. Вы знаете, как меня тошнит от любых голосований и референдумов, как крайней степени человеческого скудоумия, но после пятнадцати лет работы с вами, я готов преодолеть собственное отвращение и обратиться к вашему коллективному мнению.