Сэвоярд (поправляет его). Двадцатый.

Граф. Век, который я выключаю, для меня всегда будет девятнадцатый, так же как вашим национальным гимном всегда останется «Боже, храни королеву», сколько бы королей ей ни наследовало. Англию я нашел оскверненной индустриализмом. Ну что ж! Я поступил, как Байрон: я попросту отказался в ней жить. Помните слова Байрона: «Я уверен, что кости мои не обретут покоя в английской могиле и мой прах не смешается с землей этой страны. Мне кажется, я бы сошел с ума на смертном одре при одной мысли, что у кого-либо из моих друзей хватит низости перевезти мой труп на английскую землю. Даже ее червей я бы не стал кормить, будь это в моей воле».

Сэвоярд. Неужели Байрон это сказал?

Граф. Да, сэр, сказал.

Сэвоярд. Это на него не похоже. Одно время я очень часто с ним встречался.

Граф. Вы? Как же это могло быть? Вы слишком молоды.

Сэвоярд. Ну конечно, я был еще молокосос. Но я участвовал в постановке «Наших мальчиков»

Граф. Дорогой сэр, это не тот Байрон! Лорд Байрон — поэт.

Сэвоярд. Ах, простите! Я думал, вы говорите об известном Байроне. Так, значит, вы предпочитаете жить за границей?

Граф, Англию я нахожу уродливой и пошлой. Ну что ж, я в Англии не живу. Современные дома я нахожу уродливыми: я в них не живу; у меня есть дворец на Grand canal. Современную одежду я нахожу прозаической: я не ношу ее, вернее, ношу только вне дома. Гнусавая лондонская речь оскорбляет мой слух: я живу там, где ее не слышно, говорю по-итальянски и слушаю итальянскую речь. Бетховен, по моему мнению, груб и неистов, а Вагнер лишен смысла и отвратителен. Я их не слушаю. Я слушаю Чимарозу