Граф. Чрезвычайно любезно с его стороны.

Сэвоярд. Затем я отправился к Воэну; он вдобавок и музыкальный критик, — а вы говорили, что, по вашему мнению, там есть музыка. Я ему сказал, что Тротеру будет скучно без него, и он, молодчина, тотчас же обещал приехать. Затем я подумал, что вам захочется видеть у себя одного из самых передовых — из тех ребят, которые смотрят последние новинки и клянутся, что это старомодно. И я залучил Гилберта Гона. Словом, четверка хоть куда! Кстати (взглянув на часы), они сейчас придут.

Граф. До их прихода, мистер Сэвоярд, не можете ли вы сообщить мне какие-нибудь сведения о них? Это помогло бы мне поддерживать с ними беседу. В Англии, как вы изволили заметить, я держусь вдали от всего этого и могу, по неведению, сказать что-нибудь бестактное.

Сэвоярд. Что бы вам такое сообщить? Так как англичан вы не любите, то вряд ли вы споетесь с Тротером: он англичанин до мозга костей. Счастлив только в Париже и по-французски говорит до того безупречно, что, стоит ему раскрыть рот, в нем немедленно узнают англичанина. Очень остроумен и тому подобное. Делает вид, будто презирает театр, и говорит, что люди слишком носятся с искусством.

Но, понимаете ли, это он только из скромности, ведь искусство — его специальность… и, пожалуйста, не дразните его Аристотелем.

Граф. Почему бы я стал его дразнить Аристотелем?

Сэвоярд. Ну, этого я не знаю, но так уж принято его дразнить. Впрочем, вы с ним поладите: он человек светский и неглупый. Но вот с Воэном следует быть осторожным.

Граф. В каком смысле, разрешите спросить?

Сэвоярд. Видите ли, Воэн лишен чувства юмора, и, если вы с ним шутите, он думает, будто вы умышленно его оскорбляете. Заметьте: это не значит, что он не понимает шутки. Нет, шутку он понимает, но она ему неприятна. От комической сцены ему становится тошно, он уходит из театра сам не свой и шельмует всю пьесу.