Там дальше — лесопарк, парк культуры и отдыха, так сказать. Там, Владимир, — о, как романтично это! — там бегают по вечерам между соснами в экстазе физзарядки молодые девицы, а за ними в кустах наблюдают маньяки, последователи Чекатилы… Уже трусы сняли. (Хохочет). Да, да, Володя. Владимир Михайлович, я люблю вас, я знаю, что вы старый, старше меня, то есть. Ну так что ж? Пусть. Вот так бы вот бы вы приходили бы, сидели бы рядом бы, а я бы рядом бы с вами, мы бы смотрели на небо бы, друг на друга бы, вместе бы гуляли в лесопарке бы, я бы вам кушать готовила бы, я такие пироги умею делать, с капустой, с картошкой бы… (Смеётся). А беляшики любите? Я не люблю людей, которые плохо едят. Надо, чтобы за ушами хрумстело. Конечно! Ешьте, пейте, угощайтесь! А то вы надулись, как Чапаев из этой пьесы и смотрите на меня какого-то чёрта, как кролик на удава. Я вас не скушаю. Ам!

Пришла с балкона, ходит по комнате, смеётся, всё переворачивает, все предметы — Будду, статуэтки, снимает рамки со стен, открывает шкаф, вываливает тряпьё на пол — в минуту превращает квартиру в какую-то немыслимую помойку.

Так красивее. Садитесь. Володя, и не сидите, скрестив руки на груди. Это означает — я никого не пущу внутрь. Вы не знаете язык жестов? Не знали этого? Ну, дорогой, надо знать. Положите руки на колени и сидите. Вот так. Пустите меня в вашу душу, Бога Господа мать. (Хохочет. Пауза. Села на пол, пьёт из горла.). Да нужен ты. Хотя напрасно ты не пришёл ко мне, напрасно. Я кое-что придумала и думаю, тебе бы это очень понравилось, но… Была бы честь предложена. Мою придумку, тайну никто не знает — никто-никтошеньки. Вот взяла бы вот и открыла тебе. А ты, дурак, подумал: «Чего я попрусь к своей бывшей секретутке?» Да? Или, может, у тебя, правда, выпадение памяти?

Ходит по комнате, всё трогает, поднимает с места, переворачивает.

Ну, разговаривайте, что же вы молчите? О чём говорить, когда говорить нечего.