Дрюндель (подхватывая Вовчика в последний момент). Слушай, мать, все будет как на картине моего любимого художника — великого русского живописца Левитана, то есть — «Вечный покой». Мы сейчас упакуемся в купе, и до Москвы вы о нас не вспомните.

Проводница. Не надейтесь, вспомним. Мне хоть дембеля, хоть генералы, а как сели в вагон — живите по правилам Министерства путей сообщения.

В коридор выходит женщина.

Женщина. Вот деньги за белье — за меня и за маму.

Голос старухи. Ой, да что ж такое? Обманула меня дочка. Завела и бросила в темный погреб. За что же, люди добрые?

Женщина (машет рукой). Не обращайте внимания. При дневном свете — нормальная, а как останется одна в темноте — как дитя малое, всякую ерунду молотит.

Вовчик (внезапно оживляясь). Рота, отбой! Пять минут побриться, подшиться!

Дрюндель. Тиха, зема, тихо! Высадят!

Подхватывает Вовчика и вместе с Писателем тащит друга в пятое купе. На шум из третьего купе выходит Юля. Писатель с ходу налетает на нее, и оба замирают друг напротив друга.

Дрюндель. Виноват, девушка! Мы, кажется, попутчики. Вы до Москвы? (Кивает на Вовчика.) Не судите строго: встреча однополчан, три товарища, три кореша. Один не рассчитал сил…

Вовчик. Мятежный парус сорван бурей! Не выношу поездов! Качает! Так куда едем? В Ригу?

Дрюндель. Ни в коем случае, Вовчик!.. Писатель, ты нас втравил в эту поездку, будь добр объяснить дружбанам, куда и зачем едем. (С застенчивой ухмылкой.) Да не смотри ты в упор на человека, как снайпер на мишень! Видишь, девушка смущается… (Юле.) Эти москвичи вечно затащат в поезд, ничего толком не сказав… Сейчас мы Вовчика загрузим, и все будем тип-топ… Писатель, очнись! Э-э!..