Махнув рукой, один затаскивает Вовчика в купе, оттуда слышно неразборчивое мычание, властные окрики, и еще множество звуков, которые производят люди, оказавшиеся в узком пространстве.

Короткий гудок, мигание огней и теней, оглушительный грохот — проходит встречный поезд. Юля и Писатель молча смотрят друг на друга. Писатель, поколебавшись, шагает вслед за Дрюнделем.

Мелькание и грохот прекращаются, снова сменившись ровным светом и мерным постукиванием колес.

В коридор выскакивает Дрюндель.

Дрюндель (с ухмылочкой). Тело уложено, хотя и не обмыто.

Женщина. А что это вы обмывали до посадки в поезд?

Дрюндель. Праздник армейской корочки. Объясняю в двух словах. Послали нас после учебки комаров кормить в Забайкальский военный округ, и двадцатого же августа, только позапрошлого года, мы тянули кабель на учениях. Про нас в штабе на пару дней натуральным образом забыли. До полевой кухни — километров двадцать, тушенку съели накануне, так что оставалось грызть сухари, да друг другу рассказывать, чем нас кормили на гражданке соответственно бывшая жена, тетушка и маманя. Тогда-то мы и решили, провались все на фиг, но двадцатое августа — это свято, это один раз и на всю жизнь, вроде аппендицита, и потому каждый год мы этот день обмоем, как положено. И вот, подгадали, — страну путчит, а у нас праздник…

Женщина. А для чего же вы в Москву наладились? Защищать Белый дом от идиотов?

Дрюндель. Не знаю. В Москве живет ротный, который Писателя посадил на губу за три дня до дембеля. Вам, дамам, не понять, но друган наш по такому поводу чуть не повесился на солдатском ремне дежурный забыл отобрать. Вовчика тогда в другую часть направили, так спасибо, я в окно заглянул и увидел, как Писатель в петлю пристраивается. Я и думаю: может, Писатель, отыскал ротного? Если так — я с радостью займусь воспитанием старшего по званию.