Тимофеич. Члены правления, выходите!

Те вышли.

Кременской. Речь идет о председателе. Тут у вас с председателем вышел вроде конфуз. Докладывать? Или без меня знаете, о чем говорю? Голоса. Знаем… — Все знают.

Кременской. Конфуз не первый, и у вас и у нас все меры терпения переполнились. Дело ясное. Давайте тут же и снимем нашего председателя, как говорится, с музыкой. Правление имеет свое слово.

Правление устремляет взоры на Тимофеича.

Тимофеич (поднял руку). За!

То же сделало правление.

Кременской. Голосуйте с активом. Голоса. Нечего голосовать. Ясно. Благодарим. Кременской. Что поделаешь, больно рассеянный парень Старухин. Может быть, ему партийный билет не нужен, раз он его потерял, а вот английские поросята колхозу необходимы. Пойди домой, Старухин, сообрази там, как доставить колхозу поросят. Не обижайся… такой случай. Музыка, давай дальше!

Старухин ушел.

Кисетов. Ну, начальник, до того ты нас удивляешь, что мы веру в свои глаза потеряли! Это ведь арабские сказки. Бова-королевич. Клянусь духом! Не то что на работе, а на живой душе человека… слышишь, начальник, на душе человека отражается политотдел.

Кременской. Отражается?

Кисетов. Убийственно. Я — что такое? Арабская сказка, темный Магомет. Я до тридцать второго года баклуши бил. Нынче же иду в шеренгах… Спросите нашего бригадира, красноармейца товарища Дудкина… Дудкин, скажи, кто я в колхозе?

Дудкин. Это самый злой ударник, товарищ Кременской.

Кисетов. Но был я — враг! На собраниях лампы тушил, петухом кричал, головой бился о стену до ужаса, и оратор не мог говорить. Есть в моей душе тайна? Есть. Что за тайна? Открыть?