Харрис. Волынка?

Телма. Но на лице у него был мыльный крем и не что иное! (Пауза) Или разве что яшмак.

Харрис почти что лишается дара речи.

Харрис. Ну ладно, пусть это какой-нибудь уличный араб пробегал с лютней, но только не молодой, а старый и седобородый!

Телма. С лютней?

Харрис (раздраженно). Или с мандолиной… Кто его знает?

Телма. Ты допускаешь, что он мог быть музыкантом?

Харрис. Ничего я не допускаю! Собственно, если бы он был арабским музыкантом, он вполне мог нести бутыль из тыквы, которая по форме и размеру очень походит на черепаху, а это говорит в пользу моего первоначального предположения: белая борода, белая трость, пижама, черепаха. Я отказываюсь это дальше обсуждать.

Телма. Ты никогда не сознаешься, что не прав, не так ли?

Харрис. Наоборот, когда я не прав, я признаю это первым. Но эти твои экзотические детали не лезут ни в какие ворота.

Телма (со вздохом). Нам нужно было задержаться и сделать фотоснимок. Тогда обошлось бы без споров.

Харрис (угрюмо). Мы бы не поспорили, если бы остались дома, как я предлагал.

Телма. Это было затеяно ради матери, а не ради тебя. Она не часто просит куда-нибудь с ней съездить, и нам не много стоило доставить ей удовольствие.

Харрис. Одни штрафы за неправильную парковку обошлись мне в десять шиллингов.