Фрау Борзиг. У вас не так уж много времени, не обольщайтесь. Изо дня в день, из года в год вы будете ждать, что наконец-то начнется настоящая жизнь, но она так и не начнется... Густая пыль покроет все кругом, и время будет глядеть на вас глазами удава. Вы сами перестанете понимать, какое оно — бездушное или коварное... Ваша жизнь пройдет под знаком того, что будет написано в его договоре с фирмой: «Интересы ОРАМАГа превыше всего». Вы можете как угодно менять буквы в слове «ОРАМАГ»... переберите хоть весь алфавит, ничего от этого не изменится.

Франциска. Если вы думаете, что ничего не изменится, зачем вы тогда пришли?

Фрау Борзиг. Не отступайте ни на шаг, как отступила я, не давайте себя усыпить, не слушайте голоса благоразумия. Жизнь вынуждает делать многое, что нам не нравится... плохо, когда это начинает нравиться. Нельзя потакать тупости, как бы ее ни прославляли...

Франциска. У Роберта был очень жалкий вид?

Фрау Борзиг. Да нет, вид у него был совсем не жалкий. Но ему вообще не следовало с ними говорить. Их слова постепенно убаюкивают, они текут тонкой струйкой, как песок... Годы заносит песком, будто речную дельту... Люди десятилетиями глотают песчинки, одну за другой, а потом вдруг спохватываются: на дне их души образуется тяжелый как свинец осадок: лень и тоска... Сито оказалось недостаточно частым. Пуще всего опасайтесь благодушия — этой самой липкой и мягкой грязи... Плохо не то, что они переделали его сочинение о Бехере, плохо то, что он согласился с купюрами. Нет ничего более дурацкого, чем юбилейные издания фирм. Кто их принимает всерьез? Глупейшая штука... но пусть они творят эти глупости сами.

Франциска. Не хочу... Не хочу, чтобы мир превратился в сплошные штампы. Не хочу в один прекрасный день вжиться в штамп и почувствовать себя как в собственной шкуре! Не желаю быть даже самым частым ситом, сквозь которое проходят мельчайшие песчинки... я хочу быть стеклянной, чтобы не пропускать сквозь себя ничего... Но у меня еще есть время.