Франциска (прерывает). Перестаньте, пожалуйста... у меня такое чувство, будто я уже много десятилетий глотаю грязь, о которой вы говорите. Мне страшно, мне кажется, что тело у меня налилось свинцом, — перестаньте, пожалуйста. Я должна была настоять, чтобы Роберт туда не ходил... нельзя гулять по болоту, либо ты его обойдешь, либо завязнешь. Я оказалась права, но теперь стыжусь своей правоты. Глупо торжествовать, надо ему как-то помочь, грош цена моей правоте... Все, что вы говорите, я и сама знала, но не так ясно... Просыпаясь, я пока еще не чувствую тошноты, я радуюсь ломтю хлеба, который съедаю за завтраком. Знаете, как вкусен хлеб... тот, что вы зовете сухой коркой?

Фрау Борзиг. Нет, забыла... Не знаю...

Франциска. Плохо! Это нельзя забывать, нельзя забывать, как ты разламываешь хлеб... как вонзаешь зубы в шероховатую корку... как ласкает твои губы мякиш и ты чувствуешь его сухую нежность. (Смеется.) И еще многое нельзя забывать: шум кофейной мельницы, которую по утрам вертела мама, шум этой маленькой, скрипучей кухонной шарманки... И как в соседнем доме хныкал ребенок. Нет, пока меня еще не тошнит, и мои дети будут моими детьми, и больше ничьими...

Фрау Борзиг. От всего сердца желаю вам удачи. Простите, если я вас напугала.

Франциска. Вы меня здорово напугали: грязью, которая с течением времени осядет во мне... и чувством тошноты по утрам... темными покрывалами, которые мне могут накинуть на глаза. Неужели я стану слепой игрушкой уходящих лет?.. Но в детстве вы, наверное, не плакали, сидя в зимний день на корточках перед булочной, и не вдыхали теплый, сладкий запах свежего хлеба...