Фрау Борзиг. Нет. А вы плакали... перед булочной?

Франциска. Да. Меня посылали купить несколько хлебцев, в руке я сжимала монетки, но прежде чем зайти в булочную, я становилась на колени прямо в сугроб у окна, окунала лицо в хлебный дух... И плакала.

Фрау Борзиг. Почему вы плакали?

Франциска. Не знаю почему... я не могла удержаться от слез и не понимала, как может жена булочника быть такой равнодушной... Когда я шла в школу, булочник стоял в дверях и курил, он был усталый, бледный и приветливый. Тогда мне становилось стыдно...

Фрау Борзиг (смеется). Чего вы стыдились?

Франциска. Не знаю... я стыдилась и его и себя... Может, мне было стыдно потому, что булочник был ко мне несправедлив, — впрочем, так же, как и я к нему... Такое же чувство бывает у меня, когда я плачу в кино. Роберт говорит, что ни один фильм не стоит слез.

Фрау Борзиг. Боже мой, вы плачете в кино! Но, детка моя... вы ведь должны... (Смеется.) Нет...

Франциска. Я знаю, что плакать глупо, этого делать не следует, но и Роберту не следует надо мной смеяться и ругать меня. Это так же, как с булочником... это так же, как со стихотворением о всемирном потопе. Вы правда находите его хорошим?

Фрау Борзиг. Я нахожу его прекрасным.

Франциска. А я — нет: может, оно и красивое, может, оно хорошо звучит... и картина, нарисованная в нем, прекрасна, но... я не знаю... мне кажется, что в нем — какая-то фальшь: если нас что-нибудь действительно страшит, надо плакать... А это стихотворение не вызывает слез, оно, видно, написано для людей, которые просыпаются по утрам с чувством тошноты, а меня еще пока не тошнит.

Фрау Борзиг. Я никогда не плакала перед окном булочной, никогда не плакала в кино и забыла, как вкусен хлеб... тот, что мы называем сухой коркой.