Ванек. Он сейчас тоже дописывает одноактную пьесу... Ее должны ставить вместе с моей...
Станек. Надеюсь, вы с ним не выступаете как соавторы?
Ванек. В какой-то степени.
Станек. Откровенно говоря, Фердинанд, я этот ваш альянс все-таки не понимаю... Не насилуете ли вы себя? Этот Павел... Я не знаю... но вы только вспомните, как он начинал... Ведь мы принадлежим к одному поколению... И наше развитие шло, так сказать, по одной и той же траектории... Но признаюсь вам: то, что выделывал он, даже и для меня было слишком! В конце концов это, конечно, ваше дело, и вы сами, наверное, лучше других знаете, как вам себя вести.
Ванек. Да.
Оба пьют. Ванека слегка передергивает.
Станек. Ваша жена любит гладиолусы?
Ванек. Не знаю. Наверно.
Станек. Столько оттенков, как у меня, вы мало где найдете. У меня гладиолусы тридцати двух цветов, в то время как в садоводствах их самое большее — шесть. Как вы думаете: ваша жена обрадуется, если я ей пошлю несколько хороших луковиц?
Ванек. Конечно.
Станек. Она еще успеет их посадить.
Станек встает, подходит к окну, выглядывает наружу, некоторое время задумчиво расхаживает по кабинету, а потом вдруг резко поворачивается к Ванеку.
Фердинанд!
Ванек. Да?
Станек. Скажите, а вас не удивило, что я ни с того ни с сего вдруг позвонил вам?
Ванек. Немного удивило.
Станек. Я так и думал. Я ведь все-таки принадлежу к тем, кто еще держится на поверхности, и, понимаю, что вы хотя бы из-за этого относитесь ко мне с определенной сдержанностью...
Ванек. Я? Да нет...
Станек. Возможно, вы лично и нет, но мне известно, что некоторые ваши друзья каждого, кто сегодня хоть на какой-либо официальной должности, считают или отступником, или человеком, обманывающим самого себя.