В высоком стеклянном бокальчике одинокая роза. В стороне на столике, возле дивана, горит лампочка со штепселем, зеленый колпачок снят, чтобы виднее было; хозяин, профессор Сторицын, не совсем здоров, и его внимательно выслушивает и выстукивает Прокопий Евсеевич Телемахов, друг и товарищ Сторицына еще по гимназии, теперь профессор военно-медицинской академии. Телемахов в военном, докторском сюртуке с генеральскими погонами; седоват, сух, лицо морщинисто и желто, речь и жесты отрывочны и скупы. На тонком сухом носу пенсне, которым Телемахов пользуется только при писании рецептов и занятиях, обычно же смотрит поверх стекол, наклоняя голову и морща лоб. Ростом немного ниже Сторицына.

В углу в кресле притаился Модест Петрович, не дышит, боится помешать осмотру, с беспокойством следит за неторопливыми, серьезными движениями Телемахова.

Вот Телемахов приподнял рубашку у больного и приложился ухом к широкой, вздрагивающей от холода спине.

Т е л е м а х о в. Вздохни.

С т о р и ц ы н. Так? (Вздыхает протяжно.)

Т е л е м а х о в. Довольно. Так. Нагнись. Вздохни еще. Так. А теперь положи правую руку на голову.

С т о р и ц ы н. Я не понимаю, как?.. Так, что ли?.. Ну, довольно?

Т е л е м а х о в (выстукивает). Погоди. (Снова внимательно слушает.)

С т о р и ц ы н (рассматривая себя). Экое дрянное тело, кожа бледная, зябкая, неживая. Плохое тело, Телемаша?

Т е л е м а х о в. Профессорское. Повернись-ка.

С т о р и ц ы н. Да ты уж стукал… извини, извини, не буду. А ведь я, в сущности, здоров, как лошадь, мне бы на дороге камни ворочать или в цирке «Модерн» борцом. Если бы не сердце…

Т е л е м а х о в. Молчи, не мешай.

С т о р и ц ы н. Молчу, Модест, если тебе не трудно, дай дружок, со стола папиросу.

М о д е с т П е т р о в и ч. Сейчас, Валентин Николаевич, с удовольствием.