Т е л е м а х о в. А подождать не можешь?

С т о р и ц ы н. Если уж нужно, то могу, а вообще… Не велят, Модест, спасибо, голубчик. Кончено?

Т е л е м а х о в. Да. Кури уж, курилка.

С т о р и ц ы н. И одеваться можно?

Т е л е м а х о в. Можно и одеваться. Модест Петрович, помогите ему.

С т о р и ц ы н. Чего там, не надо, да не надо же, голубчик, я сам. (Отвернувшись от Телемахова, одевается.) Ну как, Телемаша, – поживу еще?

Т е л е м а х о в (наливая вино). Поживешь.

С т о р и ц ы н. Ты правду говоришь?

Т е л е м а х о в. А то что же? На велосипеде ездить нельзя, и от цирка «Модерн» надо отказаться. Выставь анонс, что в борьбе не участвуешь.

С т о р и ц ы н. Ты шутишь, Телемаша? А интересно бы знать, какое было сердце у римских гладиаторов – да, да, вероятно, удивительное сердце. Впрочем, пустяки, и мне совсем не нужно было обращаться к твоей помощи. Ты слушал только снаружи, а я слышу его изнутри, и я могу огорчить тебя, Телемаша, у меня ужаснейшее сердце!

Т е л е м а х о в. Субъективные ощущения. Усталость.

С т о р и ц ы н. Да? Ты Телемаша – юморист.

Т е л е м а х о в. К сорока годам каждое сердце устает. Зачем столько работаешь, зачем столько куришь?

С т о р и ц ы н. Да, зачем? Но, однако, пойду и доложу Елене, что у меня субъективные ощущения, она так беспокоилась, добрый человек!

М о д е с т П е т р о в и ч. Может быть, сестру сюда позвать, Валентин Николаевич? Я позову.

С т о р и ц ы н. Нет, Модест, я сам. Подожди меня, дружок, я быстро.

Уходит. Телемахов, заложив руки под сюртук, прохаживается по комнате, сердито косясь на Модеста Петровича; выпивает еще стакан вина. Затем останавливается перед Модестом Петровичем и долго в упор молча смотрит на него поверх очков.

М о д е с т П е т р о в и ч (робко). Так как же, профессор?..

Т е л е м а х о в. А так, что плохо. Скверно. Беречь надо.