Т е л е м а х о в. Издатель тут ни при чем, книга плохая.

С т о р и ц ы н. Прекрасная книга, великолепная книга!

Т е л е м а х о в. Ну, оставь, не люблю. Слушай, Валентин Николаевич, тебе надо остепениться в работе, – да, да, брат, слушай, что я говорю. Зачем выступаешь публично? – не надо. Успех, поклонницы и поклонники, – все это хорошо, но нужно и о здоровье подумать. Ты человек не первой молодости…

М о д е с т П е т р о в и ч. Валентин Николаевич работает ужасно, до обморока.

С т о р и ц ы н. Но ты же знаешь, что я не для успеха и не для поклонниц. Что ты говоришь?

Т е л е м а х о в. Ну – кто же не любит успеха! А скажи, с тобой за это время дурного ничего не случилось, ты что-то невесел? Я думал было, что книга села.

С т о р и ц ы н. Дурного… Нет, кажется, ничего. Ты куда, Модест?

М о д е с т П е т р о в и ч. В столовую. Я сейчас вернусь.

Уходит.

С т о р и ц ы н. Деликатнейший человек!

Телемахов неопределенно смотрит вслед Модесту Петровичу и молчит с явным неодобрением. Сторицын смеется.

Когда я вот так, вдвоем, смотрю на тебя, мне хочется смеяться, как жрецу. Ты все такой же, Телемахов?

Т е л е м а х о в. А ты? А, пожалуй, пора бы перемениться. Еще не научила жизнь?

С т о р и ц ы н (улыбаясь). Учит. Да, вот что я хотел сказать тебе: у меня книги стали пропадать. Ворует кто-то. На днях у букиниста нашел книгу со своим ex libris.

Т е л е м а х о в (исподлобья). Нехорошо, профессор.

С т о р и ц ы н. Да, очень. Дело не в книгах, хотя пропало довольно много, а в том, что где-то поблизости таится вор… и такой странный вор! Ужасное ощущение, от которого во всех комнатах температура становится на два градуса; ниже. Так-то, Телемахов!

Т е л е м а х о в. Ex libris имеешь, а ключей от шкапов нет? Лучше наоборот, Валентин Николаевич: у меня простые; номера, но зато ключи есть, и ни одна книга пропасть не смеет! Нехорошо, профессор. Горничная у тебя грамотная, на кого ты думаешь?