М о д е с т П е т р о в и ч. Но вы же сказали, что субъективные…

Т е л е м а х о в. Сами вы субъект, Модест Петрович. Я еще поговорю с вашей сестрицей, а вы постарайтесь ей внушить, что безобразия ваши пора кончить. Понимаете?

М о д е с т П е т р о в и ч. Да как же я внушу?

Т е л е м а х о в. Это уж ваше дело. Вы ей брат. Пора кончить, здесь вам не свинушник, да! Не свинушник. Саввич опять здесь?

М о д е с т П е т р о в и ч. Но войдите в мое положение!..

Т е л е м а х о в. Не имею на это ни малейшего желания. Я вообще ни в чье положение входить не желаю, у меня свое положение. Что вы моргаете? Терпеть не могу, когда вы начинаете моргать, Модест Петрович!

М о д е с т П е т р о в и ч. Но, уважаемый…

Быстро входит Сторицын.

С т о р и ц ы н. Там, оказывается, Саввич и этот проклятый писатель, Мамыкин. Неприличная фамилия – Мамыкин. Когда они пришли, я не слыхал звонка… ах, до чего они мне надоели оба!

Т е л е м а х о в. Выгони.

С т о р и ц ы н. Экий ты, брат Телемаша, солдат. Но куда же ты? Неужели домой?

Т е л е м а х о в. Надо. Больной ждет.

С т о р и ц ы н. А я думал, вечерок посидишь, Телемаша, старый друг. Эх, жалко. Винца бы выпил – ты красное винцо по-прежнему любишь?

Т е л е м а х о в. Я и сам бы рад… полчаса можно посидеть. Удивительно, что ты совсем не седеешь, Валентин Николаевич.

С т о р и ц ы н. А ты изрядно пообносился, козлиная бородка! Сколько тебе лет, Телемаша? Я помню тебя лет тридцать, да до этого ты еще сколько-то жил…

Т е л е м а х о в. Однолетки. Да, волчья шерсть. Как твоя книга: идет?

С т о р и ц ы н. Да что, голубчик, удивительно! – пятое издание готовлю.

Т е л е м а х о в. Ого!

С т о р и ц ы н. Да, непостижимо! Ну, а твоя как?

Т е л е м а х о в. Моя? (Смотрит поверх очков.) Стоит на полках как вкопанная.

С т о р и ц ы н. Да что ты! Это у тебя издатель плохой, Телемаша, это же недопустимо!