Т е л е м а х о в. Значит, трудно, коли за двадцать лет не научил. Что это она о тебе беспокоиться начала?

Тихо постучавшись, входит Модест Петрович, несет стакан чаю.

С т о р и ц ы н. Это ты, Модест? Присаживайся, голубчик… Она всегда беспокоится.

Т е л е м а х о в (вставая). Ну, не знаю. Дело ваше, у меня и своих Дунь достаточно. Так я поеду, Валентин, а ты уж постарайся не волноваться.

С т о р и ц ы н (обнимая его). Спасибо, Телемаша, старый друг.

Т е л е м а х о в. Знаю, что совет нелепый, но обязательный… Что у нас сегодня, пятница? Через недельку заеду, поболтаем. До свидания, голубчик. Ты меня не провожай, я еще к Елене Петровне на минутку зайду. До свидания, Модест Петрович. (Уходит.)

М о д е с т П е т р о в и ч. Суровый человек, неприступный человек! Вот такие точь-в-точь судьи у меня были, как в тюрьму закатывали.

С т о р и ц ы н. Он юморист. Они там?

М о д е с т П е т р о в и ч. Да. Сидят.

С т о р и ц ы н. Не уходи, голубчик. Мне работать сегодня не хочется и не хочется, чтобы кто-нибудь сюда пришел. Ты что, старик?

М о д е с т П е т р о в и ч (нерешительно смотрит на часы). Боюсь я, Валентин Николаевич, относительно поездов.

С т о р и ц ы н. Ах, да брось твои Озерки! Черт тебя там поселил, в каких-то Озерках, мало тебе места в Петербурге. Когда последний поезд, в час? Ну, и успеешь, у меня на диване заснешь – ведь не девица. Оставайся.

М о д е с т П е т р о в и ч (торопливо прячет часы). Я с удовольствием, Валентин Николаевич, только стеснить боюсь.

С т о р и ц ы н. А какая неловкость вышла с книгой, Модест? Фу, черт, – впечатление такое, будто я хотел похвастаться своим успехом. Ужасно неловко! – я так люблю Телемашу… Про какую это еще тюрьму ты говоришь? Как ты не устанешь повторять одно и то же, старик! Не ты виноват, что дом развалился, а подрядчик, и пора же к этому привыкнуть наконец.