М о д е с т П е т р о в и ч. Хорошо, Валентин Николаевич… А он говорит: я, говорит, хам незнающий, надо мною, говорит, глаз нужен, если надо мною глаза не будет, я могу всю землю разрушить. Вот ведь как он говорит, Валентин Николаевич.

С т о р и ц ы н. Оставь! (Ходит.) Он юморист. Я еще его жену помню, красивая была женщина —беспутная, кажется, или что-то в этом роде.

М о д е с т П е т р о в и ч. Красивее моей бывшей?

С т о р и ц ы н. Твоя, извини меня, была рожа и мещанка, и ты должен радоваться, что она тебя вовремя выгнала. Они там?

М о д е с т П е т р о в и ч. Да, я уже говорил тебе, пьют чай… «Я честная женщина, мне незачем ногти чистить».

С т о р и ц ы н (ходит). Печально, печально… Странно и печально. Вот он говорит, что каждое сердце устает к сорока годам – неправда это, Модест. Как может устать сердце? – это вздор. Сердце может плакать, кричать от боли, сердце может биться, как в оковах, но усталость! Мне сорок шесть лет, – а иногда тысячу сорок шесть, но с каждым днем жизнь я люблю все больше, работу мою все нежнее… К черту усталость, старик!

М о д е с т П е т р о в и ч. На тебя, Валентин Николаевич, вся Европа смотрит.

С т о р и ц ы н. Не шевелись, старик! Он сед и желт, как пергамент, что понимает он в радости? Он как глухой в опере. Откуда знать ему эту силу внезапных очарований, – радость трагического, – великолепный ужас внезапных встреч, неожиданных открытий, провалов и высот. Усталость! Вообрази, старик, что ты ученый и что ты тысячу лет искал…

Входит Е л е н а П е т р о в н а – высокая, полная дама с бурным дыханием. Лицо ее еще красиво, но очень сильно напудрено. Особенно красивы глаза.

С т о р и ц ы н (подавляя выражение неудовольствия). Ну что? наконец успокоилась, Елена?

Е л е н а П е т р о в н а (пробуя его голову). Тебе не лучше?