Ангелика. Друзей у меня много.

Маттес. Я не о них. Я о…

Ангелика. А его оставь в покое. Когда я готовилась к госэкзаменам, он побежал за какой-то спринтершей. И представь, догнал ее, паршивец. (Видно, что разговор перестает ей нравиться.) Все? Или есть еще что-нибудь?

Маттес. Только хорошее. Ты родилась в воскресенье, значит — счастливая.

Ангелика (вздрагивает, поспешно отнимает руки). Откуда ты это знаешь?

Маттес. Потому что мне так кажется.

Ангелика. И все же — откуда ты это знаешь?

Маттес. Погоди-ка… (С трудом.) Я недавно в обкоме был. У товарища Хаушильда. Вот он, верно, мне и сказал.

Ангелика (инквизиторским тоном). А зачем ты у него был?

Маттес (смущенно). Из-за нашего излишнего тяготения к интенсивному выращиванию экспортных видов монокультур… и в то же время наплевательского отношения к выращиванию раннего картофеля и белокочанной капусты для нужд населения…

Ангелика (убежденно). Тогда он просто-напросто учинил бы тебе разнос.

Маттес (покашливает). Угу. Но, может, анкета твоя как раз лежала у него на столе? И дата твоего рождения врезалась мне в память? Осталось только подсчитать?

Ангелика. Маттес, не ври! Ты не станешь заглядывать в бумаги, которые тебя не касаются.

Маттес. Стоп! Я вспомнил. На прошлой неделе заходила ко мне наша акушерка и жаловалась, что на свет теперь являются одни только воскресные дети! И очень обиделась, что я не мог подыскать ей кого-нибудь в помощь — даже из партийных никто не пошел. Я об этом подумал и невольно так сказал. (Вновь берет ее руки.) Ну, дальше…