Дерево существовало настолько спокойно, властно и уверенно, что окружающие его предметы казались мотыльками-однодневками, даже дом выглядел спичечным коробком, поставленным рядом для наглядности размера. И еще дерево звучало. Андрей знал, что внутри ствол полый, там сновал небольшой хорошо смазанный подъемник, работу которого выдавало негромкое жужжание мотора. Ночью, если, запрокинув голову, вглядеться в крону, то можно было заметить слабое свечение, наподобие огней появляющихся на заброшенных монастырских помойках. От дерева пахло арбузом и чем-то еще напоминающим запах старых виниловых пластинок.

Отец родился ночью, и только днем, ближе к обеду Андрею позволили взглянуть на него. Отец лежал под портретом Набокова, туго спеленатый, беспомощно щурясь от яркого света настольной лампы. На кухне бабушка и мать в четыре руки гремели посудой, ожидался приезд делегации из мэрии. Под дерево надо было вылить воду после первого купания, Андрей с полным ведром, осторожно спустился во двор. Дерево перестало гудеть, пенистая мыльная вода мгновенно впиталась, не оставив даже мокрого пятна. Андрею показалось, что где-то в пространстве с треском разошлась какая-то складка, какая-то...

– Потише, можешь? Гремишь как слон.

– Я и так все тихо делаю.

Андрей поднимает голову от подушки. Кухня залита белым, чуть дребезжащим утренним светом. Николай сидит на стуле, Оля накрывает на стол.

НИКОЛАЙ (с улыбкой). О, проснулся? Вставай, завтракать будем.

АНДРЕЙ. Да, сейчас...

Андрей встает, подходит к умывальнику, с наслаждением умывается. Оля подает ему полотенце. Андрей вытирается и садится за стол.

НИКОЛАЙ. Как спалось на новом месте?

АНДРЕЙ. Спасибо, хорошо.

НИКОЛАЙ. Это не ответ. Снилось что?

АНДРЕЙ. Да так. Плохо, что помню. Каша какая-то, ну в смысле так все, кусочками.