ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ (берет коробку, рассматривает). Серьезная машина. Где еще были?
ТОНЯ. Ну, та еще на вокзале.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ (не отрываясь от коробки). А как насчет редакций газет и журналов? А?
Поднимает глаза на женщин, под его взглядом те сникают.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. А вот у Кухарешиных журналист остановился, про нашу деревню писать хочет. Как это понимать? (Внезапно, близоруко приближает коробку к лицу.) Почему два пулемета, когда один? (Переворачивает коробку.) А... китайцы делали, когда у них авиация-то своя была...
МАША. Прости, родной. Хотели в святцы тебя занести.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ (притворно растроганно). В святцы? Вот спасибо, так спасибо (Резко суровеет.) Так. Гасстело есть в святцах?
МАША. Нету.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. А Покрышкин?
МАША. Нету.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. А Жуковский, Водопьянов, Гризодубова?
Маша и Тоня подавленно молчат.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ. А я значит должен. Я значит достоин. Да-а-а... Дожили. Значит так, сидеть дома и никуда не высовываться. С журналистом сам разберусь. И чтобы больше ничего такого не было. Мне сверху видно все, вы так и знайте. Кругом отсюда, шагом марш.
Женщины встают, и, неумело маршируя, направляются к выходу. Илья Сергеевич раскуривает папиросу, берет под мышку коробку конструктора, и поплотнее, закутавшись в плащ, выходит из помещения.
Сцена пятая.
Андрею снилось дерево, стоящее во дворе его дома. На самом деле его давно уже не было. С десяток припаркованных машин, разбросанные части скелета детской площадки, какие-то невнятные кусты вдоль тротуара, вот унылое лицо его двора. Но во сне было огромное, мощное дерево, с корнями, взорвавшими асфальт, словно плитку старого шоколада.