Стрит (поражен). Наплевать?

Кэттл. С высокого дерева. Пусть клиенты ставят свои машины там, где им хочется, или там, где вам хочется.

Стрит (огорчен). Мистер Кэттл, дело совсем не в моих личных желаниях. Мои желания тут абсолютно ни при чем. Учтите, не я решаю эти вопросы, я только выполняю указания.

Кэттл. И, кажется, это вам не доставляет большого удовольствия.

Стрит. Удовольствия? Почему это должно доставлять мне удовольствие?

Кэттл. Тогда кому же это доставляет удовольствие?

Стрит (в отчаянии). Я не понимаю, о чем вы говорите? Какое удовольствие?

Кэттл. Я говорю обо всем, обо всем, вместе взятом, – о стоянке машин, о долгосрочном кредите мистеру Хардэйкру, о его приказчиках, которые нагло ведут себя с девушками, о Монике Твигг, которую все время выгоняют с работы, о миссис Твигг, которая по понедельникам всегда спешит домой…

Стрит (в отчаянии). Да о чем вы?

Кэттл (горячо). Обо всем, что происходит вокруг. Я спрашиваю, есть кто-нибудь, кто получает от всего этого удовольствие? Кому все это нравится?

Стрит (доверительным тоном). Ах, вот вы о чем! Должен признаться, что у меня тоже бывало такое настроение – день тянется, тянется, кажется, конца ему не будет, и все, кого видишь, словно ошалели от разных забот, тревог, неприятностей… В эти дни я тоже задавал себе подобные вопросы. А когда приходил домой, задавал их жене. Но женщины на все смотрят со своей женской точки зрения. Жена никак не могла взять в толк, чего я от нее хочу.

Кэттл. Это не совсем то, инспектор. Видите ли, я пытался рассказать мистеру Хардэйкру, как по дороге в банк я услышал голос. Теперь я понимаю, что это вероятнее всего мое нынешнее «я» разговаривало с моим «я» прежним. Голос спросил совсем просто: «Зачем тебе это, Джордж? Зачем?» А я говорю: «Ты хочешь сказать: зачем мне идти в банк в это дождливое утро и все остальное?» Голос ответил: «Да, зачем? Зачем все это, и долго ли это будет продолжаться?»