Медсестра, пожав плечами, уходит в дом. Музыка прекращается.

Черт бы их унес, эти негритянские пластинки! (Кричит в дом.) У меня голова трещит!

Медсестра (входит). Что?

Отец. Я говорю, у меня трещит голова, ты все время ставишь эту негритянскую мерзость, ты меня не знаю до чего доведешь! Заладила ставить пластинки одну за другой, у меня скоро барабанные перепонки лопнут… голова разламывается…

Медсестра (устало). Ты принял пилюли?

Отец. Нет!

Медсестра. Я сейчас принесу.

Отец. К чертовой матери!

Медсестра (подчеркнуто терпеливо). Хорошо, я не принесу пилюли.

Отец (после паузы, тихо, но сварливо). Ты все время ставишь эти пластинки, будь они трижды прокляты…

Медсестра (с раздражением). Прости, отец, я не знала, что у тебя болит голова.

Отец. Не смей говорить со мной таким тоном!

Медсестра (так же). А я никаким тоном не говорю.

Отец. Не спорь со мной!

Медсестра. Я и не спорю. И не собираюсь спорить, в такую жару да еще с тобой спорить! (Пауза, затем спокойно.) Неужели человек не имеет права поставить пластинку-другую…

Отец. Собачий вой! Вот что это такое — собачий вой!

Медсестра (после паузы). Насколько я понимаю, ты не отвезешь меня на работу. Насколько я понимаю, у тебя так болит голова, что нет никакой охоты везти меня в больницу.

Отец. Да. Никакой.

Медсестра. Я так и думала. И насколько я понимаю, ты мне не можешь дать машину, потому что она тебе самому понадобится.