— Вы должны были поставить в известность, — проворчал Гонта.

— Все, что они утверждают, — галиматья, чистый вздор! Надо было передать его!

— Да, мы бы организовали встречу непрошеных гостей, — Гонта отвернулся.

Юноша-эксперт снова появился в зале.

— Извините, товарищ подполковник. Очень важно…

— Слушаю. — Они отошли в сторону.

— «Азбуки», которую мы нашли, вчера под полуротондой не было. Я сам все облазил. Кроме того, в парке идут съемки. Книгу сразу бы обнаружили.

— Вы хотите сказать…

— Выбросили из гостиницы, товарищ подполковник. Вчера вечером или сегодня утром…

— При немцах, при чертовых швабах, сюда никого не пускали. А кто был в лагере, тот уже ничего не скажет. И косточек их не осталось. Одних прямо здесь поубивали, других за кирпичным заводом. Остальных там, — сторожиха махнула рукой.

Все молчали.

— …В Польше, в неметчине. А здесь в сорок четвертом все посожгли, поуничтожали. Бараки долго горели — весна стояла дождливая. Потухнут и опять горят…

— После войны вы в школе работали. Правда? — сказал Мол-нар.

— Потом с детьми сидела. Теперь в замке.

— В последний день вы ничего особенного не заметили?

— Был человек перед закрытием… Как вам сказать? Очень приглядывался…

— А точнее?

— У меня он мало был. Больше в шестом зале. У «Оплакивания» я его видела. От «Зосимы с Савватием» перешел к «Троице».

— Не знаете, откуда он?

— Человек шестьдесят тогда было. Из «Солнечного Закарпатья», еще из какого-то санатория. У «Дмитрия Солунского» не протолкнуться… Пожилой, в замшевой куртке. Под курткой свитер. Долго стоял. Вот и кассир-смотритель может подтвердить, — она показала на мужчину, входившего в зал.

— Буторин Петр Николаевич, — представился кассир-смотритель. Двумя пальцами он осторожно держал обгоревшую спичку.