Кремер так и остался на лыжне, в том месте, откуда увидел труп.

Над Торженгским погостом кружили галки. Их были сотни, может, тысячи. Никогда Кремер не испытывал такого острого ощущения нереальности происходящего: непривычные глазу очертания шатрового храма, труп за оградой и на месте убийства он сам, одинокий артист на сцене огромного пустого театра…

— Эй! — крикнул Кремер. — Кто-нибудь! Человека убили!

Галки закрыли небо. Никто не отозвался.

Кремер присел. Теперь он не видел человека за кустами, а только снег да пологие линии озера сквозь резную рамку крыльца.

Ничего заслуживающего внимания он не обнаружил. С ближайшего куста свисала нитка с узелком на конце. Кремер осторожно потянул — она оказалась незакрепленной вторым концом.

«Долгий ли век у ниток?» — подумал он и тут же забыл о них — сбоку, на березе, на уровне поднятой руки виднелась свежая прямоугольная вмятина.

Его внимание привлекла ограда. На ней чернели буквы — он не заметил их, когда снимал рюкзак. Теперь они бросились в глаза. Распространенная страсть — оставлять автографы — могла коснуться и убийц. Кремер подъехал ближе.

Вырезанный ножом текст носил историко-хроникальный характер: «Суббота 16 августа 1918 года».

Кремер подъехал к штабелю у ограды, взял несколько досок, положил на снег. Получились мостки, он снял лыжи, по доскам подошел к трупу.

Убитый оказался пожилым человеком. Незадолго до смерти он переоделся в чистую рубаху и выбрился механической бритвой с дефектом, плохо удалявшей маломальски отросшие волосы.

Смерть наступила несколько дней назад, до снегопада, от страшного удара в затылок, оставившего косой след на ушанке и вмятину на березе. Сбоку, на шее, виднелась еще рана — нанесенная посмертно, с матовыми, без признаков начинавшегося заживления краями. Часы убитого показывали двенадцать минут десятого, но из этого ничего не следовало, поскольку пружина часов оказалась спущенной.