Шариу (повернув книгу). Сто двадцать франков ВВН?

Готье-Монвель. Что?

Шариу. "Трудные роды" стоят сто двадцать франков, включая все налоги? (Протягивает книгу Готье-Монвелю.)

Готье-Монвель. Триста двадцать страниц, сто двадцать франков — это нормально.

Шариу. Гораздо выгоднее получить Констановскую премию за книгу, которая стоит сто двадцать франков, чем за ту, что стоит восемьдесят!

Готье-Монвель. Лично я никогда не принимаю в расчет подобных соображений.

Шариу. Я тоже. Но прикинь: авторский гонорар составляет пятнадцать процентов с экземпляра. А пятнадцать процентов от ста двадцати франков — это получше, чем пятнадцать процентов от восьмидесяти! Пятнадцать процентов от ста двадцати, это будет... восемнадцать франков, а если эти восемнадцать франков умножить на триста тысяч — обычный тираж книги, получившей Констановскую премию — будет пять миллионов четыреста тысяч. Этих денег Рекувреру хватит на новую машину. (Пауза.) А ведь будут еще гонорары за улучшенное издание и за издание карманного формата, отчисления с продажи прав в другие страны, за права на кино- и телеверсию... В общей сложности, больше семи миллионов.

Готье-Монвель. А издатель — примерно вдвое больше.

Шариу. Можешь смело округлить до двадцати!

Готье-Монвель. Мы помогаем им наживать состояния, а сами не имеем с этого ни гроша.

Шариу. Ни гроша!

Готье-Монвель. И при этом именно нас обвиняют в нечистоплотности... а проще говоря, в продажности!

Шариу. Должны же озлобленные неудачники как-то выпускать пар, вот они и кричат, что в жюри литературных премий сидят коррупционеры. Но мы не одиноки: у министров и у руководителей крупных фирм репутация ничуть не лучше.