Фокленд. Вот видишь, вот видишь! Что ты на это скажешь? Щебетала, пела, веселилась – и ни одной мысли обо мне!

Капитан. Да полно, чудак! Ведь музыка – это пища для любви.

Фокленд. Может быть… может быть… Но прошу вас, мистер… – Черт! Как его зовут?… Вы не помните, какие романсы пела мисс Мелвилл?

Акр. Не припомню.

Капитан. Ручаюсь, что какие-нибудь меланхолические, как ручеек, журчащие арии. Она не пела «Вдали от милого предмета»?

Акр. Нет, этого не пела.

Капитан. Или «Вей, нежный ветерок»? (Напевает.)

Акр. Ничего подобного. Ах, одну песню вспомнил! (Поет.) «Свободна я, как птица, и сердцем и душой…»

Фокленд. О я безумец, безумец! Строить счастье всей жизни с таким легкомысленным созданием! О демоны ада! Сделаться на потеху общества какой-то уличной певицей! Тешить свое ветреное сердце куплетами и шутливыми песенками! Что вы на это скажете, сэр?

Капитан. Могу сказать, что я был бы очень рад услышать, что моя невеста весела, сэр.

Фокленд. Нет-нет-нет, я вовсе не огорчен тем, что она счастлива… Нет-нет, я радуюсь этому… Я совсем не желаю, чтобы она была печальна или больна… Но все же… нежное сердце проявилось бы в выборе песни. Она могла бы быть умеренно здоровой и грустно-веселой. Но ведь она и танцевала, наверно?

Акр (капитану). Что этот господин говорит о танцах?

Капитан. Он говорит, что дама, о которой идет речь, танцует так же хорошо, как и поет.

Акр. И как еще танцует! На последнем балу, во время скачек…

Фокленд. Ад и все дьяволы! Вот видишь, вот видишь! Я говорил тебе! Она прекрасно себя чувствует в моем отсутствии. Танцует! Но, значит, все ее настроения прямо противоположны моим. Я был задумчив, молчалив, тревожен, избегал общества, днем меня мучили заботы, ночью терзала бессонница. А она была воплощением здоровья, веселья… смеялась, пела, танцевала… О, проклятое, проклятое легкомыслие!