Что касается некоторых частей пьесы, единодушно осужденных во время премьеры, то, признаюсь, меня не так удивило публичное порицание, как моя собственная слепота: я сам должен был видеть всю их слабость. Впрочем, эти нападки посыпались задолго до того, когда их можно было бы счесть обдуманным приговором, который, как известно, никогда не выносится слишком поспешно, и мне даже не раз намекали, будто они рождены скорее злопыхательством, чем взыскательностью, но я по-прежнему не придаю значения подобным толкам, ибо знаю, что пьеса заслуживает упреков, в то время как для злословия по моему адресу я не вижу никаких причин. Но, если бы эти намеки и были справедливы и я бы даже мог указать, кто мои недоброжелатели, я все же счел бы невеликодушным отвечать оскорблением на оскорбление, ибо злоба – это такая страсть, которая гибнет без поощрения. Что касается меня, то я не вижу, почему бы драматургу относиться к публике премьеры иначе, чем к чистосердечному и здравомыслящему другу, посетившему в интересах будущих зрителей генеральную репетицию пьесы. Автору, правда, не приходится ждать от него лести, но он может, во всяком случае, положиться на искренность и справедливость его замечаний, как бы резки они ни были. Публика, от приговора которой зависят надежды автора на деньги или славу, имеет право ожидать, что к ее мнению отнесутся с уважением если не из чувства признательности, то хотя бы учтивости ради.

Что касается всяких щелкоперов, которые изливают свою желчь в салонах и строчат поклепы на любого автора, к чести для себя с ними не связанного, то они лишь стремятся придать себе побольше значительности, и их злоба коренится в сознании собственного ничтожества. В их замечаниях неизменно обнаруживается столько недоброжелательства и предвзятости, что эти зоилы не заслуживают внимания благородного человека, равно как природная тупость ставит их ниже самого неудачливого писателя.

Пользуюсь случаем снять с себя обвинение, будто я хотел придать национальный привкус образу сэра Люциуса О'Триггера.