Она. А в свое оправдание я могу сказать одно – в окно я лазаю с самой величайшей тщательностью. Осторожненько.

Он. К сожалению, я обладаю противоположными сведениями. Прошлой ночью, покидая окно, Вы опрокинули три бутылки кефира, и они, как утверждают очевидцы, разбились все разом, перебудив таким образом не только Вашу палату, но и весь нижний корпус.

Она. Поверьте, Родион Николаевич, что в дальнейшем я буду лазать в окно с величайшей осторожностью.

Он. Черт возьми! С Вами все-таки довольно затруднительно вести беседу.

Она (сочувственно). Мне многие говорили об этом. Но я решительно не могу понять, отчего это происходит. Общаясь с людьми, я обычно бываю полна самых добрых намерений.

Он. Э, бросьте! Вы обладаете уникальной способностью все сводить на нет.

Она. Это естественно: я всегда старалась идти в ногу с веком. Какие еще претензии имеете Вы ко мне, доктор?

Он. Видите ли… в качестве эксперимента, чтобы ближе знать наших… э… пациентов… мы предлагаем им по приезде заполнить небольшую анкету. Скажу прямо, что Ваши ответы на нее несколько меня озадачили. Начнем с того, что в графе «возраст» вы поставили прочерк.

Она (жестко). По отношению к женщине этот вопрос я считаю бестактным. Право, Вы могли бы спросить о чем-нибудь другом. Возраст – сугубо личное дело каждого гражданина СССР. И я убеждена, что в данном случае наше государство гарантирует тайну любому из своих сограждан. И вообще… к чему это нездоровое любопытство? Я, например, не спрашиваю, сколько Вам лет.

Он (гордо). Могли бы и спросить. В отличие от Вас, женщины, которая по каким-то неясным соображениям скрывает свой возраст, я отвечаю совершенно откровенно – мне скоро шестьдесят пять.

Она. Серьезно?

Он. Что – серьезно?