- Пакору заплатили за вторжение в Иудею женами, - говорит Извилина задумчиво.

   - Много?

   - 500 штук.

   - Ого! Были же времена! А Петьке всего десять? Обмельчали мы, обмельчали...

   - О, дева-Мария, - закатывает глаза "Второй" - Сашка по прозвищу "Снайпер".

   - Погодь-ка, погодь... - привстает Леха и еще раз пересчитывает: - Камушков-то восемь?

   - Вот я и говорю - законы знаю! Двадцать процентов, как было, доставил живьем и в относительной целости. Там деревенька вверх по реке на пять дворов, четыре заколочены - ночевал у хозяйки - печь хорошая, сильно им понравилось, залезли и слезать не хотят.

   - Это не у Пилагеи ли? - уточняет Седой - едва ли полный старик - небрежный заметит то, что на виду: что подсовывается в качестве ложного, оправдывающее прозвище - "Седой" - действительно седой, что лунь, без единого темного волоса; внимательный отметит живость и остроту взгляда, да и вовсе нестариковскую точность движений, никак не "в масть", не в "мерина".

   - Угу...

   - Тогда уже не на печи, а на грядках, - уверенно заявляет Седой. - Она баба ушлая, любого дачника припашет, а эти, уж на любой, даже самый привередливый взгляд, достаточно загорели.

   - Пусть! - отмахивается Петька. - Утомили!

   "Третий", которому вышло сидеть промеж беседующих, глядит во все глаза - встревоженным сычом водит направо и налево, да и остальные на время немеют, только слушают, как Петька-Казак с Сеней-Седым между собой рассуждают.

   - Таки ты это всерьез? - спрашивает кто-то.

   - Что?

   - Привез негритосок?

   - Драться умеют? - прорезается, вдруг, голос "Четвертого" - Феди-Молчуна.

   - Федя, не заговаривайся!