Жилкин. Я волновался тогда так, что у меня и голос потерялся.

Платова. Я привыкла к вашему голосу.

Жилкин. А я к вам... Понимаю — не надо. Для меня и то счастье, что я вижу вас.

Платова. Вы все шутите, Григорий Афанасьевич.

Жилкин. А что же делать одинокому человеку? А вы все Африку изучаете?

Платова. Приходится.

Жилкин. Значит, уезжает Алексей?

Платова. Собирается. Государство там молодое. Помогать ему — наш долг.

Жилкин. Долг-то долг... Только иногда за наше добро про нас же и всякие пакости говорят.

Платова. Ну, не все же так. За добро и нам добром платят.

Жилкин. Согласен. Только я не слышу. А вот тех, что пакости говорят, слышу... Каждый вечер по радио слышу.

Платова. И не противно вам слушать?

Жилкин. Противно, а слушаю. Любопытно.

Платова. А что же это вы до всего такой интерес имеете?

Жилкин. Сверяю, что капиталисты говорят и что другие болтают. Я-то знаю, что у нас делается.

Платова. Действует на вас радио.

Жилкин. На меня никакое радио не действует. Радио само по себе, а я сам по себе. Как говорится, вольный сын эфира.

Платова. Не так давно вы не были вольным сыном эфира.

Жилкин. Как?

Платова. А так. Тогда вы мне что-то не говорили, что слушали «Голос Америки» и Би-Би-Си.

Жилкин. Слушал.

Платова. Их же забивали?

Жилкин. Находил щелочки.

Платова. Вот я вас и поймала.