Зотов. Вот те и царица!

Болдырев. А мы с ребятами поговорим. Да не все сразу, не все… (Михалке.) Говори ты, что ли… и нос у тебя оцарапанный кстати.

Михалка. Так я что же… Не я один… Мы все.

Зотов. Все, да не все.

Болдырев. Ну ладно, запишем, что все.

Михалка. Известно, вода отравленная… Терпения нету… Артель постановила — народ не выдавать.

Болдырев. Всё?

Михалка. Ну, и… допрежь не было такого кощунства над рабочим классом.

Болдырев. Так. А тебе, земляк, сколько годков от роду?

Михалка. Это не касаемо.

Болдырев. Нет, касаемо. Ты скажи-ка мне, сколько тебе годков будет?

Михалка. Ну, двадцать… с годом.

Артамон. Говорил первогодкам — ложки кунай за старшими.

Болдырев. Невелик коновод у вас, товарищи. Это что же уполномоченный от сорок первого барака?

Зотов. Какой он, к чорту, уполномоченный! Так, шпана.

Болдырев. Вот тебе и раз! А я с ним время теряю. Ты, парень, вечером сядь-ка со стариками да потолкуй насчет старого режима. К примеру, спроси, как бы ты прежде с главным директором разговаривал.

Зотов. Ага…

Болдырев. Да стал бы еще разговаривать с тобой директор! Ты там заикнулся бы, а тебе: бунтуешь? За порты да в конверт, под железную печать. Потолкуй со стариками, полезно будет.

Михалка. Так для чего же мы боролись?

Болдырев. Ты боролся у мамки на печке. Не срамись! Ну, ладно. А теперь я к вам слово имею. Нехорошо, ребята, нехорошо! Звонят ко мне сейчас, что, мол, сорок первый барак шумит. Сорок первый барак! Костромичи? Что такое? Являюсь сюда, а вы с девкою воюете. Смешно!