Как-то в полдень я к нему Заглянул и дочь его Посреди двора увидел. В каменной лохани, взбив Пену мыльную, она Простыни в тот час стирала. Как ее изобразить мне? Рукава рубахи белой Закатав, Антона руки Обнажила, и они, Мраморные у запястий, Утолщались постепенно, Так что мог бы их сравнить Со свечами, что из воска Золотистого отлиты. Пряди шелковых волос Сетка стягивала туго. Из-под узелков ее, Где серебряные нити С черными переплетались, Выбегали две косы, Золоту которых солнце Позавидовать могло бы, А сиянью глаз — все звезды. Ожерелье обвивало Шею, и она была Перламутровой, как будто Жемчуг здесь-то и родился. Из-под рук Антоны брызги Вылетали, и, хоть это Лишь снежинки были, мне Стрелами они казались. Не подумал бы я сам, Да и от других не слышал, Что любовь стрелой из мыла Может ранить человека Сильного душой и телом. Смахивая брызги пены, Я сказал прекрасной прачке: «Лучше бы ты убрала Свой прозрачный лук, который Снежною разит стрелою». Заалевшись от смущенья, Подняла глаза Антона. Но, измазанные сажей Щеки увидав, она Усмехнулась: «Я слыхала, Что любовь теперь в Гвинее Поселилась. Так, должно быть, Вы приехали оттуда, Если взмылки показаться Вам снежинками могли». Вспыхнула моя душа!