Ащеулов (озабоченно). А не врешь?

Марья Ивановна. Не вру. Ты сам пойми, какой он теперь человек! — Он человек дореволюционный, ты маломощность его прими во внимание. Он после революции от службы живет со слабостью сил.

Ащеулов. А может, еще кто?

Марья Ивановна, Ей-богу, фактически ты.

Ащеулов. Ты смотри. Ты прими во внимание мое положение. Я человек служебный, выдвинутый из гущи.

Марья Ивановна. Ну-к, что ж?

Ащеулов. Хотя, впрочем, это я могу. У меня природа низовая, я.

Марья Ивановна (радостно). Подлецы вы все, мужики! Вам радость и власть, а нам последствия.

Ащеулов. А что это ты сказывала, — шинок открываешь?

Марья Ивановна. Вот ты какой! Я тебе про ребенка, а ты шинку обрадовался.

Ащеулов. Я не радовался. Это надо с умом делать. А то оштрафуют. А раз комиссия постановила, теперь рожай. Ты живи при муже, как жила, а комиссия тебя не оставит без надзора. Она не человек, а организация.

Марья Ивановна. Васька, давай уйдем в разбойники…

Ащеулов. Это для какой причины?

Марья Ивановна. Для вольной жизни. Будем всех грабить, песни петь. Учетного пса к стенке поставим и шлепнем его.

Входят Иван Павлович и Катя.

Входит Женщина-милиционер.

Милиционерша (ревет по-бабьи). Касатики, родить порешили…. Вот она, наша бабья доля. Всегда решают…

Катя (прыгая на одной ноге). А теперь можно не учиться? Все равно велели рожать. Теперь можно ставить вещи на место?

Иван Павлович (в самоуглублении). Родить? А? — разбойники!