Карр (после некоторой заминки). Что это за чушь, Тристан?

Тцара. Может быть, это и чушь, но уж никак не умничанье! Умничанье, как и многое другое в этом мире, уничтожено войной.

Карр. Вы забываете, мой друг, что я был там, вдали от родины, в грязи и крови окопов, посреди резни, равной которой еще не было в истории человечества. Потерял несколько пар брюк на полях сражений. Тот, кто сам не сидел в окопах, не имеет ни малейшего представления об ужасах войны. Стоило мне только ступить на землю Франции, как я тут же провалился по колено в грязь, а ведь на мне были новенькие пикейные бриджи для верховой езды от Рэмиджа и Хокса с ремешками из свиной кожи! Вслед за ними война отняла у меня пару брюк из добротной саржи, еще одну пару из плотной шерсти, третьи же были из смеси фланели и шелка. И в довершение всего этого безобразия пуля пробила штанину брюк из бесценного твида цвета хаки; ткань я заказывал специально! Скажу откровенно, в Швейцарии вам трудно представить что-либо подобное…

Тцара. Бросьте, Генри! Ваши брюки всегда выглядят…

Карр. Я имел в виду ужасы окопной войны.

Тцара. Что ж, зато здесь, в Швейцарии, вы можете жить как художник, Генри.

Карр (холодно). Мой дорогой Тристан, жизнь художника в какой угодно стране напоминает мне жизнь человека в Швейцарии во время мировой войны. Для того же, чтобы жить как художник в Цюрихе в семнадцатом году, требуется такая степень самовлюбленности, от которой опустил бы взгляд сам Нарцисс. Когда я послал к Хэмишу и Раджу за каталогом военной формы, я откликнулся в первую очередь на зов патриотизма и долга. Мною руководили свободолюбие, ненависть к тирании и чувство солидарности с жертвами – в том смысле, что до того момента мне как-то не было до бельгийцев особенного дела. И наконец, как художник я не смог бы жить нигде, поскольку не умею делать ничего из того, что обыкновенно именуется высоким словом «Искусство».