Битчем. Вынужден признать, Мартелло, что твоя язвительность просто восхитительна.

Мартелло. Не забудь упомянуть все смягчающие обстоятельства, в частности тот факт, что Доннер систематически отказывался мыть после себя ванну, а также его невыносимые манеры, за которые его следовало убить давным-давно. Вспомни, как Джон все время повторял: «Если Доннер еще раз начнет насвистывать вступление к Пятой симфонии Бетховена в размере шесть восьмых, я убью его!»

Битчем. Какой Джон?

Мартелло. Огастес Джон.

Битчем. Нет-нет, это говорила Эдит Ситуэлл.

Мартелло. Какая чушь! Ты совсем выжил из ума, Битчем.

Битчем. Я на два года моложе тебя, Мартелло.

Мартелло. Все, кто на два года моложе меня, уже маразмируют. А я до сих пор не распался на составные части лишь благодаря присущей мне силе воли. Да, кстати, я бы не советовал тебе надолго оставлять Доннера на полу возле лестницы в такую жару.

Битчем. А я-то тут при чем?

Мартелло. Битчем, ты меня потрясаешь. Вы ходили с ним в одну школу. Ты подписался под его первым манифестом, а он – под твоим. Ты делал карьеру при помощи его имени, примазывался к его славе, жил в его квартире, повторял за ним любую глупость, а если ему давали грант, то и тебе с этого перепадало. Ты ел его хлеб и пил за его здоровье. (Прости меня, Господи, за мой язвительный мозг; я приучил его ехидничать с утра до вечера, иронизировать даже во сне, так что чистосердечие приходится извлекать из него на свет плеткой, будто послушание из мула!) Короче, вы с ним были друзьями более шестидесяти лет.

Битчем. Все то же самое можно сказать и про тебя.

Мартелло. Да, но убил-то его ты.

Битчем. Ничего подобного! И тебе это прекрасно известно! Я ужасно разочарован в тебе, Мартелло! Я совершил над собой невероятное усилие для того, чтобы посмотреть на вещи с твоей точки зрения, но я терпеть не могу типов, которые все отрицают, когда их поймали с поличным.

Мартелло.