Питер (недоуменно). Почему… почему же вы там живете?

Джерри (опять рассеянно). Не знаю. Питер. Очевидно, это малоприятное место… этот дом, где вы живете.

Джерри. О да, это вам не квартира на Семьдесят четвертой улице. Но с другой стороны, у меня же нет одной жены, двух дочек, двух кошек и двух попугайчиков. Что у меня есть? Бритва и мыльница, кое-какая одежонка, электроплитка, которую в этом доме не разрешается держать, консервный нож — такой, знаете, с ключом; нож, пара вилок и пара ложек, столовая и чайная, три тарелки, чашка с блюдцем, стакан, две рамки для фотографий, обе пустые, восемь-девять книжек, колода порнографических карт, древняя пишущая машинка, которая пишет только заглавные буквы, и маленький ящичек-сейф без замка, в котором лежат… что? Камешки! Морские голыши, которые я собирал па берегу еще ребенком. А под ними… как под прессом… кое-какие письма… «пожалуйстные» письма… пожалуйста, не делай того-то и того-то и, пожалуйста, сделай наконец то-то и то-то. И «когдашние» письма тоже. Когда же ты напишешь? Когда ты придешь? Когда?.. Эти письма более поздние.

Питер (хмуро разглядывает свои ботинки, потом). А эти две пустые рамки?..

Джерри. Что же тут объяснять? Разве не ясно? У меня нет никого, чьи фотографии я мог бы вставить.

Питер. Но ваши родители… быть может, какая-то женщина…

Джерри. Вы очень умилительный человек и обладаете завидной наивностью. Но моя дорогая мамочка и мой дорогой папочка померли… понятно? Я горюю по ним… ей-богу. Но… Они доигрывают свой водевильчик уже на небесах, и я не знаю, почему я должен смотреть на них, чистеньких и прилизанных, в рамках.