(Снова кладет кинжал на стол.)

ШТИГЛИЦ (входя)

Наконец-то, Лоттхен, я приношу тебе радостную новость: сегодня у меня хорошее самочувствие. Впрочем, не то чтобы совсем хорошее, но все же. Чистый зимний воздух благотворнее воздействует на мои страдания, чем холодные купания в реке или в шкафу Шнейдера. Давно уже я не чувствовал себя так покойно. Впрочем, не то чтобы совсем покойно, но все же. В какой-то степени не истерзанным. Мундт придет?

ШАРЛОТТА

Почему бы и нет? Он ведь приходит почти каждый день.

ШТИГЛИЦ

Эта привязанность ко мне делает ему честь. Молодой, подающий надежды литератор, умеющий выбрать образец для подражания, достойнее всех прочих юнцов, ибо испытывает пиетет. Похоже, он далеко пойдет. Видишь ли, его уважение ко мне сильнее, чем даже ревность.

ШАРЛОТТА

Ревность?

ШТИГЛИЦ

Ведь он немного влюблен в тебя, наш маленький тираноборец, а тебе и невдомек. Я могу смело говорить об этом, поскольку тебя он не интересует. Для него ты слишком серьезна. Какое нелепое на тебе платье. Свободное, небрежное. Мундт может подумать, что ты принимаешь его в ночной сорочке, а ведь он заслуживает некоторого уважения.

ШАРЛОТТА

Теодор его и не заметит.

ШТИГЛИЦ

Может, и не заметит. Но мы, зрелые семейные люди, не должны поощрять его склонность к фамильярности.

ШАРЛОТТА

Как прошел концерт? Генрих?

ШТИГЛИЦ

Великолепно. Бетховен, понимаешь ли, Бетховен еще мыслил крупно. Как Гете.

ШАРЛОТТА

И все же, мне кажется, Гете мыслил так крупно, что можно усомниться в достоверности его чувств.

ШТИГЛИЦ

Да, все они немного лицемерны. Мир со дня творения все больше мельчает. Мы, люди, мельчаем вместе с ним, а старики не желают принимать это к сведению, и потому их называют великими. Наш младо-германский сорвиголова призывает меня спасать мир.