Какая дерзостная бессмыслица, какой самообман. Разве не я и есть весь мир? И разве мои страдания не суть страдания всего мира? Впечатлительность поэта обнаруживается в его способности сразиться со своим ничтожеством. Единственное творческое проявление честности — это крик или болезненный стон. Ах, Лоттхен, Лоттхен, мне даровано свыше великое проклятие и великое благословение — быть поэтом. Если когда-нибудь я дерзну без купюр излить на бумагу все мое безумство, я стану великим и истинным поэтом. Ты переписала набело стихотворение для «Альманаха муз»?

ШАРЛОТТА

А как же.

ШТИГЛИЦ

Хорошо. Дай взглянуть. Откуда здесь кинжал?

ШАРЛОТТА

Это наш кинжал, Генрих. Я купила его для тебя, когда была еще невестой поэта, помнишь, в той лавке древностей, ведь ты должен был стать моей защитой и опорой. Он сулил нам счастье, Генрих.

ШТИГЛИЦ

Я сам знаю свой кинжал. Я спрашиваю, почему он здесь? Ты знаешь, какую опасность для моей чрезвычайно восприимчивой души может представлять внешний беспорядок? Изволь убрать его с глаз долой.

ШАРЛОТТА

Так я и сделаю. (Прячет кинжал у себя на груди.)

ШТИГЛИЦ

И что означает этот листок? (Долго смотрит на письмо.) Ты что, снова писала мне письмо?

ШАРЛОТТА

Да.

ШТИГЛИЦ

Изволь отвечать внятно.

ШАРЛОТТА

Я написала тебе это письмо.

ШТИГЛИЦ

Делать тебе нечего. (Откладывает письмо в сторону.) Хорошо хоть черновик переписала. «На вершинах ветры дуют». Что это? Я не узнаю своего стихотворения. Здесь всего две строфы, две из одиннадцати. А где остальные?

ШАРЛОТТА

Несколько лишних строф я, кажется, опустила.

ШТИГЛИЦ

Опустила? Вычеркнула!

ШАРЛОТТА

Поверь мне, теперь оно стало действительно лучше.

ШТИГЛИЦ

Короче. Не лучше.