Мажис. Ну тогда вам нечем гордиться.

Барбедар. Нечем гордиться, простите? Тут есть один нюанс. Все дело в дисциплине, у меня ведь нога дает себя знать, правая. С войны подарочек. Ночью туго приходится.

Тансон (с глуповатым видом). У вас вот нога. А меня больше горло мучает. По утрам у меня всегда горло болит, я бы сказал, сводит его. Выпиваю кофе, и фьюить – ничего нет, будто и не было. Это, похоже, нервное.

Мажис подходит к рампе. Барбедар и Тансон выходят, унося свои папки.

Mажис. Ну и ну! Врач, Барбедар, Тансон и я – вот уже четверо не просыпаются свежими и бодрыми. И это первые четыре человека, которым я задал этот вопрос. А как же тогда с фразой? С системой? С яйцом? Это как со мной. В девятнадцать лет я еще не расстался с невинностью. Это становилось совершенно нелепым. В мастерской ребята… Однажды я сказал себе: «Ну все, хватит, так дальше невозможно». Я тогда работал у Дюфике, на улице Фонтэн. Домой, на улицу Боррего, я возвращался бульварами Клиши и Рошешуар. Подходящий райончик, а? Невинная пташка, вроде меня, в здешних уголках долго не прогуляет. Я не говорю о профессионалках, разумеется. Во-первых, они мне были не по карману, во-вторых, мне хотелось иметь настоящий роман. В моем возрасте… Я слушал рассказы приятелей. «Вчера вечером, старик, представь себе, приглядел я куколку. – Ну так что? – спрашиваю. – О'кей, – говорит она мне». Казалось, все это легче легкого, прямо для детей. И вот однажды, в Анверском сквере…

Входит первая женщина и садится на лавочку. Она молода и вполне хороша собой.

Ага!… Подхожу… (Тоже садится, поглядывает искоса на женщину.)

Первая женщина. Простите, мсье, вы не скажете, который теперь час?

Mажис (делает многозначительный жест в публику). Классический прием, не правда ли? (Женщине.) Половина седьмого, мадам.

Первая женщина. Спасибо.

Mажис (снова делает жест в сторону зала, затем обращается к женщине). Может, прогуляемся куда-нибудь… вместе.