Я говорил себе, что от подобных мыслей нет никакого толку, что это обычная жалость к себе, что у меня нет ровно никаких причин чувствовать себя несчастным, но это не помогало. По ночам я продолжал впадать в безысходную депрессию, а днем спасал себя (и свой баланс) от последствий такого настроения, с головой погружаясь в работу.

Когда приехал лорд Октобер, дети были в школе уже одиннадцать дней, и спал я плохо. Вероятно, поэтому я сидел теперь в четыре часа утра на склоне горы, пытаясь решить, браться ли мне за работу конюха на другом конце света. Дверца клетки приоткрылась, это точно. Но кусок, на который меня приманивали, был подозрительно велик.

Двадцать тысяч английских фунтов… Деньги немалые. Но ведь он ничего не знал о беспокойном состоянии моей души и мог поэтому подумать, что меньшая сумма не произведет должного впечатления. Интересно, сколько он собирался предложить Артуру?

С другой стороны, был еще этот спортивный журналист, который погиб в автокатастрофе… Если Октобер или его коллеги хоть немного сомневаются в том, что это несчастный случай, становится понятным, откуда взялась такая большая сумма - они просто облегчают себе совесть. Еще в юности благодаря профессии своего отца я многое узнал о преступниках и преступлении, поэтому мысль о подстроенной катастрофе не показалась мне фантастической чепухой.

Я унаследовал от отца склонность к порядку и правде и с детства восхищался силой его логики, хотя мне часто казалось, что он слишком безжалостно обходится в суде с невиновными свидетелями. Я всегда считал, что справедливость должна торжествовать и что, добиваясь оправдания виновных, отец не приносит миру пользу. Он же говорил, что если я так думаю, адвоката из меня никогда не получится, лучше мне стать полицейским.