По бледному мясистому лицу пробежала тень озабоченности. Нос был усеян крупными порами, на подбородке проступала жесткая черная щетина.

Рука его скользнула в карман, и выражение озабоченности сменилось радостной гримасой, когда она вновь вынырнула на свет Божий с наполовину недопитой бутылкой виски.

- Надо же, а я уж думал, что потерял… - пробормотал он.

- Ладно, пока, Берт!

- Не забывай, помни мой совет!

- Ладно. - Я уже повернулся, как вдруг он сказал:

- Тай!

Мне это надоело.

- Ну что еще?

- С тобой этого не случится. Ты не допустишь… я знаю, но иногда именно самые стойкие попадают в худшие переделки. Я хочу сказать… Они не понимают, где надо остановиться.

Внезапно он качнулся вперед и ухватился за лацканы моего пальто. В нос мне ударил запах перегара, горячее дыхание смешивалось с сырым воздухом.

- Ты вечно будешь нищим из-за этой твоей… жены. Люк-Джон мне рассказывал, я знаю. Вечно без гроша, будь я проклят. Но не соглашайся, не продавай свою бессмертную душу!

- Ладно, постараюсь, - устало пробормотал я, но он, казалось, не слышал.

С параноической настойчивостью, свойственной сильно пьяным, он продолжал:

- Сначала они покупают тебя, потом шантажируют…

- Кто?

- Не знаю… Только не продавай… не продавай свою колонку!

- Не буду! - вздохнул я.

- Я тебе серьезно говорю. - Он придвинулся еще ближе. - Никогда не продавай свою колонку.

- Берт, а ты?

Он молчал. Потом отвалился от меня и снова зашатался. Криво подмигнул:

- Вот такой совет…

Развернувшись, как на шарнирах, он нетвердой походкой направился через вестибюль к лифтам. Я видел, как он стоял в освещенной кабине, сжимая в руке бутылку, и твердил: «Совет, совет…» Тяжелые двери сомкнулись. Я пожал плечами и, несколько озадаченный, двинулся обратно к «Блейз». Зашел в машбюро посмотреть, готов ли материал. Они еще не закончили. Просили зайти в понедельник.