- А что касается тебя, - Энни Вилларс поглядела на Кенни, - то я уже говорила тебе: попридержи язык, это твой последний шанс.

- Вы увольняете меня? - спросил Кенни.

- Решу в конце дня.

Кенни вовсе не казался озабоченным перспективой потерять работу, и я понял, что на самом деле он специально дразнил их, чтобы они избавились от него. Он попался им в лапы, будто орех между зажимами щипцов, и, пока зажимы были сжаты, Кенни не мог выбраться.

Во мне проснулось ленивое любопытство: что же случится в три тридцать? Это поможет мне скоротать ожидание.

Они направились к трибунам: Кенни впереди, майор и Голденберг - за ним, замыкала шествие Энни Вилларс. Майор то и дело останавливался, оглядывался и поджидал ее, но как только она приближалась к нему, снова убегал вперед, так что попытку быть галантным он так и не сумел довести до конца. И я очень живо представил, как в детстве тетя таким же образом водила меня на прогулку, и как я всякий раз бесился, когда она обгоняла меня.

Я вздохнул, закрыл дверку багажника и принялся приводить самолет в порядок. Энни Вилларс курила тонкие коричневые сигары, и кругом оставался пепел. Голденберг без конца глотал таблетки от несварения желудка, и каждая была завернута в квадратную бумажку. Майор швырнул на пол смятую "Спортинг лайф".

Пока я возился с мусором, прилетели еще два самолета: четырехместная "Сессна" и шестиместный двухмоторный "Ацтек". Я равнодушно наблюдая за их приземлением, хотя пилоту "Ацтека" за двойной резкий прыжок, конечно, не дали бы золотой медали. Несколько маленьких мужчин выскочили из самолетов и, будто стая скворцов, вернувшихся домой, понеслись прямо по скаковой дорожке к паддоку. За ними последовали три или четыре медлительных тяжеловеса, обвешанных биноклями и сумками, в которых, как я узнал потом, была форма с цветами владельцев лошадей. И наконец из обоих самолетов вышли вообще никуда не спешившие люди, одетые почти так же, как я: темные брюки, белая рубашка, аккуратный темный галстук.