- Спасибо, - согласилась она и показала на один из плащей, явно ее. Блестящая вещица цвета ржавчины с медными пуговицами. Я забрал плащ и лежавший сверху бинокль и последовал за Кенни Бейстом.

Он едва сдерживал возмущение и шагов через десять взорвался:

- Черт возьми, всегда легко винить жокея!

- Пилота всегда винят, - мягко заметил я. - Житейское дело.

- Что? - сказал он. - А, да! Они всегда правы.

Мы дошли до конца дорожки и двинулись по траве. Он все время что-то сердито бурчал. Но меня его ворчание не интересовало.

- Кстати, - спросил я, - как фамилии других пассажиров? Кроме, разумеется, майора.

Он удивленно обернулся.

- Не знаете? Нашу Энни Вилларс? Выглядит, будто милая старушка, а язычок такой, что сдерет кожу с кенгуру. Все знают нашу маленькую Энни. - Тон у него был язвительный и разочарованный.

- Я мало что знаю о скачках, - объяснил я.

- Да? Тогда понятно. Она тренер. И, должен признаться, чертовски хороший тренер, иначе я бы у нее не оставался. Из-за ее языка. Она такими словами отправляет своих конюхов на тренировки, до каких не додумается ни один старший сержант. А с владельцами нежная, как молоко, она умеет их приручать.

- И лошадей тоже?

- А? О да! Лошади любят ее. Она может работать и как жокей, когда захочет. Но сейчас она редко садится в седло. Должно быть, в свое время вдоволь наездилась. Но она знает себе цену, и правильную цену. Знает, что лошадь может сделать, а что не может. А это - главный козырь в нашей игре! - В его голосе негодование и восхищение звучали почти в равных долях.

- А как фамилия другого мужчины, высокого? - спросил я.

На этот раз уже было одно негодование, никакого восхищения. Он произнес фамилию по слогам, отделяя каждый слог паузой и сердито кривя губы:

- Мистер Эрик Голденберг.

Избавившись от ненавистного имени, Кенни Бейст сжал губы. Видно, он близко к сердцу принял замечание своей работодательницы. Мы подошли к самолету и положили плащи и седло позади задних сидений. Это место было отведено для багажа пассажиров.